Нейронаука: Как наш мозг реагирует на искусство

Исследователь в области философской эстетики и нейроэстетики Екатерина Запольских рассказывает, что нейронаука знает о том, почему мы плачем от радости, стоя перед картиной, или, наоборот, уходим, пожав плечами

«Миленько», – задумчиво произносит девушка, стоя с бокалом на стенде галереи на ярмарке. Она делает кадр и двигается дальше. На холсте в бело-зеленоватых тонах бегут пешеходы — хаотично и преимущественно одиноко.

Вряд ли можно придумать что-то более абстрактное, чем эпитеты «миленький», «симпатичный» и особенно «красивый». Над поводами для употребления последнего философы бьются уже не первое столетие, а недавно к ним присоединились и нейроучёные, которые всерьёз увлеклись вопросами эстетического суждения. Причина увлечения – уж слишком многое эстетическое суждение говорит о работе нашего сознания и мозга. Так в итоге родилась нейроэстетика – подраздел когнитивной нейро науки, занимающийся пониманием нейронных основ эстетических переживаний. И искусство в этом контексте – самый очевидный пример насыщенного эстетического объекта.

Согласно эмпирическим данным, наше впечатление от искусства можно разделить на два уровня: низкий и высокий. Низкий характерен абсолютно для всех людей. Есть вещи, которые срабатывают у всех одинаково, например симметрия, контраст, пиковый сдвиг. Такая искра случается и у того, кто пришёл на выставку или ярмарку за бокалом игристого и парой фотографий, и у куратора, работавшего над проектом месяцы и годы – одинаково и одновременно. Дело в том, что мы просто однотипные «зрительные животные» и у нас одинаковая система восприятия. С эволюционной точки зрения симметричные лица и формы часто ассоциировались со здоровьем и безопасностью, что также может объяснить, почему мозг воспринимает их как вознаграждение.

Пиковый сдвиг – это гипертрофирование какой-то определённой детали, которое привлекает внимание всех нас. Поэтому мы по большей части любим аниме, супергероев, «Большую одалиску» Энгра или даже абстрактное искусство, если верить самой смелой идее Вилейанура Рамачандрана, нейробиолога и легенды нейроэстетики. В случае с абстрактным искусством не так очевидно, что именно и куда сдвигается, но Рамачандран утверждает, что абстракция бьёт по глубинным зрительным настройкам, которые оставила в нас эволюция. Он любит объяснять искусство на примере бронзовой богини Парвати эпохи Чола с преувеличенно узкой талией и тяжёлыми бёдрами. Мозг, говорит он, реагирует на это преувеличение сильнее, чем на реальное тело, точно как чайка в знаменитом эксперименте нобелевского лауреата Николаса Тинбергена. У него птенцы сильнее реагировали на искусственный клюв с преувеличенно ярким красным пятном и лишними полосками, чем на настоящий.

Контрасты же влияют определённым образом на нашу сетчатку. Взгляд тянется к границе света и тени раньше, чем мы успеваем что-либо понять, благодаря механизму латерального торможения. Светотень Караваджо приводит нас в изумление из-за устройства глаза, а не потому, что так договорились искусствоведы. Всё это – причины, по которым уже другой нейробиолог и врач Анджан Чаттерджи называет «красоту» дворняжкой, поскольку красота – качество, эволюционно рождённое из разных биологических и адаптационных причин.

У красоты нет одного объяснения или специального отдела в мозге. Впечатление рождается каждый раз и обусловливается разными причинами. Сам Чаттерджи решил обстоятельно заняться впечатлениями от искусства, когда однажды пришёл в музей на Майорке, где высоко оценил Пикассо и совсем не понял выставку «Эрос и Танатос». Учёный в своей книге «Эстетический мозг: как мы эволюционировали, чтобы желать красоту и наслаждаться искусством» тактично не стал называть авторов, которые ему не понравились, но в детальном описании угадывается немецкая концептуальная художница Ребекка Хорн с поддельной кровью и чучелами животных.

Но всё, разумеется, не так просто. Нейробиологи тоже поняли это десяток лет спустя. Основательно изучив наш общий фундамент, они перешли к когнитивному слою, ведь если эволюция всех уравнивает, то почему у кого-то перехватывает дыхание от паутины ртутных труб по всему музею (одна из работ той самой Ребекки Хорн, El Rio de la Luna), а кто-то искренне пожимает плечами? Значит, дело не только в эволюционном и биологическом устройстве.

Куратор не чувствует больше, чем любитель, но он знает, что делать с этим дальше. Высокоуровневые качества включают память, биографию, насмотренность, знания об истории искусств, даже словарный запас человека. Это можно назвать «строительными лесами», которые позволяют удержать внимание на произведении дольше трёх секунд.

Согласно исследованию доцента Венского университета по когнитивной нейроэстетике Мэттью Пеловски, около 40% посетителей в разных точках мира плачут или близки к слезам рядом с работами Марка Ротко. Тут нет ни симметрии лиц, иногда нет контрастов, нет пикового сдвига или группировки объектов, но люди плачут и что-то чувствуют. Это всё происходит на семантическом и когнитивном уровне, знания не защищают нас, а, наоборот, делают более уязвимыми перед произведениями искусства.

Чтобы разрыдаться и получить инсайт, надо быть готовым когнитивно себя пересобрать. Гораздо проще, например, отмахнуться: это не искусство. Чтобы произведение тронуло, нужно не испугаться непривычного, не торопиться с оценкой того, что не вписывается в ожидания. По сути, у той самой девушки с бокалом, определившей работу как «миленькую», была искра, но она не достроила свои смысловые «леса» из-за отсутствия опыта или личного резонанса.

Поиск смысла и понимания – главная мотивация для контакта с искусством, считают ведущие эксперты в нейроэстетике, нравится нам это или нет. В одном из недавних экспериментов профессора вычислительной когнитивной нейронауки Эдварда Весселя людям показывали абстрактные работы. Тем, кто видел картины с названиями, они нравились больше. Всё потому, что мы любим разгадывать загадки: здесь срабатывает дуга «любопытство – инсайт – понимание». Название работает не как угадайка, а как зацепка, после которой что-то в нашей голове начинает складываться в смысл. Мы получаем свое когнитивное вознаграждение, даже если не искали его, входя в музей.

Однако, если, пройдя путь от беглого «миленько» через эволюцию, насмотренность и понимание, отойти на шаг в сторону, останется ещё один вариант в духе присказки о китайском мастере дзен: «До того как приступить к тридцатилетнему постижению дзен, я видел горы как горы и воды как воды. Достигнув более глубокого знания, я смог увидеть, что горы – это не горы, а воды – это не воды. Но теперь, когда мне открылась истинная природа вещей, я обрёл покой. Поэтому я снова вижу горы как горы и воды как воды».

Дело в том, что, когда эстетическое впечатление достигает очень глубоких личностных переживаний, мы буквально теряем дар речи. Иммануил Кант описывал это в отношении природы и возвышенного, когда наше воображение упирается в собственный предел, не в силах вместить увиденное в единый образ. Позже Жан-Франсуа Лиотар переложил это на область искусства модернизма, описав встречу с искусством как оцепенение перед непредставимым. В каком-то смысле всё это про ситуацию, когда переживание опережает нашу способность его осмыслить и облечь в форму.

Такие эпистемические эмоции, как любопытство, скука, замешательство, озарение, вызывают в моменте внутренний ступор. В этой игре воображения и рассудка, которая происходит внутри нас каждый раз, что-то оказывается быстрее языка. Трепет, например, вообще способствует растворению собственного «я», а значит, и всех потребностей к концептуализации. Так что не найти слов и выйти из зала, обронив одно прилагательное, можно по разным причинам, но выглядит это для внешнего мира одинаково.

Я остаюсь смотреть на пешеходов. Образы чуть размыты, что создаёт лёгкий эффект дождя и мгновенное напоминание о любимой сцене из «Трудностей перевода» Софии Копполы. Меланхолия, одиночество и полная неизвестность впереди. Каждое из небрежных пятен на холсте – человек с биографией, которого художница Ольга Чернышева сократила до трёх движений кисти. Палитра сведена почти к монохрому, к жемчужно–серым и оливковым полутонам. На этом обесцвеченном поле головы выделяются как сгустки и держат композицию в шаге от абстракции. Все эти «пятна» сейчас вокруг, и я – одно из них. «Как вам работа?» – подходит ко мне представительница галереи. «Миленько», – выдаю я и глупо улыбаюсь.

По материалам РБК Стиль
Автор: Екатерина Запольских