Автопортрет
Михаил Нестеров всю жизнь писал людей Церкви. Исторические личности и современники, прославленные и безвестные, иноки, странники… Даже после революции 1917 года он не отказался от любимых образов. «Я не любил и не люблю тем “сегодняшнего дня” – тем общественных, особенно касающихся “политики”. Искусство имеет свою сферу влияния на человека. Оно как бы призвано оберегать эту “душу”, не допускать, чтобы она засорялась скверной житейской. Искусство сродни молитве», – писал художник, так внутренне и не принявший «совершившегося исторического преступления» и продолжавший стремиться к «непоруганной», тихой и мирной жизни своих монахов и отшельников.
«Чистый и благоуханный воздух нестеровских картин…»
В сентябре 1889 года художник Михаил Нестеров начал работать над картиной «Видение отроку Варфоломею». Позднее, когда полотно будет создано, он напишет: «Жить буду не я. Жить будет “Отрок Варфоломей”. Вот если через тридцать, через пятьдесят лет после моей смерти он ещё будет что-то говорить людям, – значит, он живой, значит, жив и я». Картина действительно оказалась живой, поскольку задевает особые струны души зрителей и сообщает им очень важное… Попытаемся разобраться, что.
Прежде чем Нестеров приступил к серии работ, посвящённых преподобному Сергию, он написал своего «Пустынника» (1888–1889), причём, интересно, что этот замысел возник, когда художник жил в Сергиевом Посаде: фигура согбенного старца крупным планом. Взгляд его, казалось бы, направлен вниз, но на самом деле – вглубь, в себя. Молитвенной сосредоточенности старца вторит и весь окружающий его мир.
Нежная красота природы средней ли полосы, или севера – прозрачное небо, хрупкие березы, трогательные ёлочки и мощные ели… Но всё-таки, хоть и узнаваемый, – это не тот пейзаж, в который попадаешь, отъехав на электричке от большого города. Уж слишком возвышенно-красив он, слишком ощущается «чистый и благоуханный» – по словам Александра Блока – воздух нестеровских картин… Да, художник умел так вглядываться и вслушиваться в мир (не суетный, а настоящий, сотворённый Богом), чтобы за ним и в нём уловить отзвуки и отсветы мира Горнего. Сам пейзаж у Нестерова начинает звучать молитвой.
В «Пустыннике», как и во многих работах на подобную тему, – изображение воды, озера ли, реки – это и возможность отобразить молитвенную тишину, и – намёк на преображённую реальность, ведь вода отражает, но иначе – всё окружающее, и главное – вызывает евангельские ассоциации, напоминает об Источнике жизни: кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нём источником воды, текущей в жизнь вечную (Ин. 4:14).
Например, в 1890 году художник напишет работу, известную как «Святой Пафнутий Боровский», на которой изображён старец, сидящий на берегу водоёма с удочкой в руках. И здесь снова – человек, пребывающий в гармонии со всем, что его окружает.
В мире с окружающим и герои картины «Лисичка» (1914) – три старца, с умилением смотрящие на доверчиво вышедшую к ним лисичку. За ними тоже широкая гладь водоёма. Интересно, что старцы изображены на высоком берегу, это ещё более усиливает ощущение простора, а зритель невольно для себя начинает думать и о другой высоте – духовной, которой достигли эти простые пожилые монахи. Они не только верят – они знают, что Бог рядом, ведь они постоянно общаются с Ним.
Эта и другие подобные картины Нестерова буквально наполнены тишиной. Когда находишься в Третьяковской галерее, в зале с работами художника, кажется, что ты слышишь эту тишину, она поглощает, заглушает внешний шум, голоса экскурсоводов, реплики зрителей… И тишина эта особенная, молитвенная.
Дорога к преподобному Сергию
Всё, о чём сказано ранее, безусловно, можно отнести к серии работ, посвящённых преподобному Сергию Радонежскому. «Видение отроку Варфоломею» (1889–1890) – первая работа из этого цикла. На картине – момент явления будущему святому Ангела в монашеском образе, который передал мальчику частицу просфоры. Вроде бы – иллюстрация жития, но Нестеров уходит за рамки просто иллюстрации, ему важно творческое осмысление прочитанного в жизнеописании преподобного Сергия.
Герои стоят на возвышенности. Это помогает художнику развернуть пейзаж за ними – с небольшой церковью, возвышающейся устремлёнными в небо куполами, с речкой (снова мотив воды), избами, лесом и полями, уходящими за горизонт в бескрайность Руси, – со всем тем миром, где предстоит служить Преподобному. Но такое размещение героев ещё и подчёркивает значимость момента, снова напоминая о другой, духовной высоте.
В работе «Преподобный Сергий Радонежский» (1891–1899) святой помещён в центр изобразительного пространства, а на среднем плане зритель видит дорогу – это и дорога, по которой преподобный идёт служить людям, и та, по которой они будут идти к нему, – столетие за столетием.
Показать просторы, как это часто делал художник в своих работах на тему веры, Нестеров здесь просто не мог, исходя из замысла: ведь по сюжету картины речь идёт о жизни в дремучем лесу, на горе Маковец. Но фигура святого словно помогает расступиться лесной чаще, одновременно объединяя и соединяя всё. Интересно, что медведь, который приходил к Преподобному, изображён даже не сидящим, а лежащим у его ног. Настолько гармоничен и умиротворяющ мир вокруг святого. А юность его подчеркивается, поясняется всё той же природой – первыми нежными листочками, цветущим деревцем… Гармония передаётся и цветом, спокойным, без каких-либо резких переходов, контрастов.
Любовь к созданному Богом миру, восхищение им, у Михаила Нестерова уже в том, с какой бережностью и вниманием пишет он всё даже на заднем плане, – никаких «пропусков», условностей, которые можно увидеть у других художников и которые вполне допустимы и возможны. Нестеров же пишет какое-нибудь деревцо на заднем плане с таким же тщанием и любовью, как и деревцо в передней части работы.
Посвящен святому и триптих «Труды преподобного Сергия» (1896–1897).
Михаил Нестеров знал, что здесь, на земле, есть страдания, есть боль. Но знал он и о другом – о том, что жизнь ими не исчерпывается, есть нечто большее, чем они, то, что помогает идти, как бы ни было трудно. Его горячо любимая жена Мария Ивановна умерла 29 мая 1886 года, меньше чем через год с начала их семейной жизни. Умерла сутки спустя после того, как родила дочку Ольгу. Сам художник потом с удивлением будет спрашивать, как он пережил то время, сразу после потери? Но позднее напишет в воспоминаниях: «Любовь к Маше и потеря её сделали меня художником, вложили в мое художество недостающее содержание, и чувство, и живую душу, словом, всё то, что позднее ценили и ценят люди в моём искусстве». Через дар, данный ему Творцом, Нестеров сумел преодолеть выпавшее ему горе и через это преодоление словно бы встать на другой, новый уровень.
На рубеже XIX–XX веков в России кипели общественная жизнь, политическая борьба, а Нестеров создавал свои работы про то, что больше всех вместе взятых общественных и политических проблем, что находится над ними. Он пытался в своём творчестве показать нечто важное, чтобы, когда произойдет общая для всей страны беда, именно это важное помогло устоять в вере русскому народу, он стремился увидеть и отразить ту самую «душу народа» (полотно с таким названием он написал в 1914–1916 годах), объединяющую всех – священников, монахов, крестьян, писателей, интеллигенцию, искалеченных войной солдат… Удивительно, что, казалось бы, даже масштабные, «громкие» темы звучат у Нестерова без патетики, тихо, но так, что просто невозможно не услышать. Как не может не быть услышана молитва, идущая из глубины сердца.
Добавить комментарий